Под сильным давлением Москва согласилась разрешить германским крестьянам эмигрировать за океан. Германский кабинет выделил средства для их переезда и уговорил канадские власти принять эмигрантов. В этот момент Москве уже не терпелось избавиться от немецких крестьян, и она стала угрожать отправить их обратно в Сибирь, если их не заберут сейчас. Некоторых в самом деле увезли назад; большинству, однако, удалось уехать в Канаду. Это дело было важным не столько из за жестокости советских действий, сколько из за того, что на этот раз и Берлин, и Москва молчаливо согласились с принципом, что посольство может взять на себя защиту не только германских граждан, но и советских граждан немецкого происхождения. Москва уступила из за мощнейшего давления общественного мнения в Германии.

Как и в случае с советским вмешательством во внутренние дела Германии, наши дипломаты часто расходились в оценке того значения, какое следовало придавать инцидентам этого рода, и по поводу того, какие действия следует предпринять. Кое кто из нас чувствовал, что в эти самые первые годы германо советских отношений Берлин вел себя чересчур мягко и слишком легко воспринимал советские оскорбления. Воистину громадные усилия, заботы и горы бумаги были израсходованы на инциденты такого рода. Надо было видеть огромный объем официальных депеш, касавшихся этих проблем, чтобы поверить словам. Проблемы подобного рода отнимали у нас так много времени, что для меня они часто казались основным содержанием всей нашей работы в Москве и одной из главных причин, почему не могло быть длительных отношений между Советским Союзом и капиталистическим миром. Возможно, это мнение несколько преувеличенно. Но наверняка постоянное раздражение и тревога по поводу таких инцидентов, бремя, которым они ложились на персонал посольства, напряжение, которое они накладывали на все серьезные переговоры, были менее тревожными сами по себе, нежели симптомы серьезных недугов внутри советского общества. Поэтому эти происшествия (как симптомы) должны были и на самом деле порождали беспокойство, когда приходилось задумываться, действительно ли плодотворно в длительной перспективе сотрудничество с Советами. Ибо власть ОГПУ над советской внешней политикой была, помимо других вещей, отражением серьезной слабости режима; и усиление этой власти ОГПУ, а также рост числа серьезных беспорядков, которое оно производило в германо советских отношениях к исходу 1920 х годов, были симптомом серьезного кризиса, который в то время переживало Советское государство. Перед тем как мы приступим к обсуждению следствий этого кризиса, давайте обратимся к экономическим и военным аспектам германо советских отношений.

Один из приемов, которые использовало ОГПУ для изучения политических взглядов отдельных посольских работников, была фальсификация писем, в которых якобы контрреволюционеры обращались к нам, обещая важную информацию. В качестве компенсации за такие услуги, говорилось в письмах, их авторы рассчитывали на поддержку посольством их усилий в свержении советского режима. Получателей сих писем просили подтвердить свое согласие, поставив горящую свечу в определенном окне посольства в определенную ночь.

В провокационных целях ОГПУ обычно использовало симпатичных женщин, которые старались скомпрометировать более молодых работников иностранных миссий. А потом для ОГПУ открывался путь для шантажа этих молодых людей в расчете на информацию. В 1932 году попытка убийства германского посла была использована ОГПУ в качестве предлога для прикрепления двух трех агентов для сопровождения членов дипломатического корпуса, особенно руководителей миссий, в их передвижениях – для того, чтобы ««защищать» их. В своей бдительности некоторые из этих агентов заходили так далеко, что лезли в воду вместе с объектом защиты, когда последний собирался купаться.

Время от времени власть ОГПУ над страной прорывалась сквозь тонкую завесу вежливости и достоинства и нарушала международные законы и обычаи. По справедливости, посольство могло действовать лишь тогда, когда затрагивались интересы в таких, например, инцидентах, как дело Киндермана – Вольшта или ««консульских агентов». Наше право предъявлять протесты уже оспаривалось чекистами, когда посольство поддержало частных немецких концессионеров в их борьбе против спорных или неблагоприятных решений. В этом советский Наркоминдел вовсе не чувствовал себя удовлетворенным; но временами наше право прибегать к действиям против спорных акций Советского государства было как минимум сомнительным. Ибо посольство не ограничивало свои действия защитой германских прав; оно пыталось вмешаться и в чисто внутренние дела, когда мировое общественное мнение было возмущено, а германская пресса шумно требовала таких шагов. Так, в марте 1923 года Ранцау счел себя обязанным вмешаться перед Чичериным от имени католического архиепископа Цепляка, к огромному недовольству Москвы. Новая вспышка репрессий и насилия против церквей и священнослужителей произошла в первые месяцы 1930 года, и снова германский посол вступает в конфликт с Наркоматом иностранных дел; на этот раз от имени протестантских священников, которых арестовали. Тут мы оказались на очень зыбкой почве, и наши протесты были отклонены. То же самое случилось летом 1927 года, когда мы попытались вступиться за советских граждан немецкого происхождения, которые стали жертвами волны террора, охватившего в то время страну, когда производились повальные аресты и в массовом порядке выносились смертные приговоры. Зимой 1929/30 года вновь многие крестьяне немецкого происхождения оказались жертвами беспощадного преследования так называемых кулаков и были изгнаны из своих крестьянских хозяйств посреди зимы. Среди этих немцев ходили слухи, что им разрешат эмигрировать в Новый Свет, и около 13 тысяч меннонитов земледельцев покинули Сибирь, чтобы собраться под Москвой в самодельных лагерях и требовать своего выезда. Их посетил бывший в то время атташе германского посольства по сельскому хозяйству профессор Отто Аухаген, который открыто сообщил об их плохом положении и тем настроил общественное мнение Германии в поддержку желания крестьян эмигрировать. Если бы Аухаген не был членом персонала посольства, советские власти, скорее всего, арестовали бы его; но он пользовался правом экстерриториальности, и все, что власти смогли сделать, – это объявить его персоной нон грата и потребовать его отзыва.

Поначалу он стал говорить, что советское правительство никоим образом не заинтересовано давать разрешение на приезд в Советскую республику представителю буржуазной газеты «Берлинер тагеблатт» – газеты, которая, как заявил Литвинов, стойко придерживается недружественной по отношению к советскому правительству позиции. Я возразил, сказав, что его правительство вряд ли может ожидать иного отношения от газеты, если откажет в приеме одному из самых лучших ее корреспондентов. Более того, я сказал, что непосредственное наблюдение условий советской действительности было бы залогом объективного освещения; и в конце концов я убедил Литвинова отдать распоряжение, о котором я просил. Вскоре после этого Шеффер приехал в Москву, и на определенное время я устроил ему жилье в доме, в котором мы проживали сами. Наши отношения быстро перешли в теплую дружбу, которая питалась бесконечным обменом мнений. Шеффер разделял политические убеждения круга Ранцау в общих чертах. Он всегда был в тесном контакте с посольством, часто отражая в своих репортажах наши взгляды. В своих статьях Шеффер старался воссоздать атмосферу доброжелательности и понимания, но, как мы это позднее увидим, как и многие из тех, кто не был неблагожелательно настроен против германо советского сотрудничества, он тоже пережил свой «Кронштадт». Даже его самые благожелательные статьи были, однако, не совсем тем, что хотели бы получить от него правители Советской России. Кроме того, Шеффер сочетал в себе открытый ум и трезвую наблюдательность с растущим личным знанием режима и его личностей. Поэтому его присутствие в Москве становилось все более и более неприятным для советской бюрократии: вместо того чтобы напрямую обвинить его, ОГПУ сосредоточило свои нападки на его жене – представительнице старейшего русского дворянства, на которой он женился в Москве. Ее обвиняли в том, что она оказывала на мужа пагубное влияние и утверждала его в его антисоветских наклонностях.

В этом месте было неплохо остановиться на еще одном, возможно, самом тревожном аспекте «второго фронта», против которого воевали Ранцау и его посольский персонал: советском полицейском государстве, доминировании политической полиции над всеми другими институтами Советского государства, медлительной, неповоротливой манере, в которой крутился советский бюрократический аппарат, и насильственной политике государства, которая шла вразрез со всеми западными принципами юридического делопроизводства.

В отношении дипломатического корпуса советское правительство, естественно, стремилось держаться в рамках предписываемого поведения; особенно оно старалось избежать каких бы то ни было нарушений иммунитета иностранных дипломатов. Тем не менее оно позволяло ОГПУ (с 1934 года – ГУГБ в системе НКВД) шпионить за иностранными миссиями такими методами, которые вызывали у нас отвращение и гнев. Например, в середине 1920 х годов однажды утром я пришел к себе в канцелярию и обнаружил, что в замке ящика моего стола застрял сломанный ключ – безошибочный знак того, что кто то ночью пытался открыть ящик, возможно из заблуждения, что там могут находиться секретные политические документы. Еще один типичный инцидент, который произошел в 1929 году, дал нам доказательства тому, что ОГПУ располагает поддельными факсимиле официальных печатей, используемых германскими консульствами в Советском Союзе. Однажды мы получили посылку от германского консула в Новосибирске, которая была опечатана печатью киевского консульства. Очевидно, ОГПУ заглядывало в официальную консульскую почту, а потом, упаковывая это почтовое отправление, перепутало печати.

В этом смысле немцы имели куда больше оправданий для своего негодования по поводу неблагоприятных комментариев прессы, чем русские. Германский министр иностранных дел не имел вляния на большую часть прессы; в принципе газеты были наиболее подходящим местом, где можно было выразить антисоветские чувства, не озвученные на Вильгельмштрассе. Тем не менее советское правительство, возможно заблуждаясь в отношении степени влияния правительства на прессу, беспрерывно выражало протесты и при этом было столь настойчиво в этом, что в какой то момент германский МИД поручил посольству собрать неблагоприятные комментарии в советской печати, чтобы у министерства иностранных дел был материал для встречных протестов.

Следует признать, что основная часть германской прессы была не очень знакома с состоянием советских дел. Конечно, германские социологи были ведущими на Западе в области изучения восточноевропейских и советских дел; всякий, кто читал ежемесячные отчеты профессора Отто Гётша о советских политических событиях в журнале «Ост Европа», должен поразиться аргументированности, которой до сего дня обладают его острые и расудительные эссе. Но читательская аудитория этих отчетов была ограничена узкими академическими кругами. Средний человек получал о Советской России скудную и одностороннюю информацию. Если это был рабочий, то это были возмущенные и ликующие разоблачения в социал демократической прессе. Если же человек читал крупные буржуазные ежедневные издания, он находился в зависимости от тревожащих отчетов крайне реакционной газеты Альфреда Гугенберга «Теле Унион», которая получала новости о России от крайне фальшивой пропагандистской организации в Каунасе. Не имея в своем распоряжении надлежащего информационного отдела, который бы изучал коммунистическую деятельность, министр общественного порядка в течение долгого времени получал свою «информацию» о советских событиях из антикоммунистической пропагандистской организации, которой руководил русский эмигрант по фамилии Орлов, специализировавшийся в подделке документов, которые он затем пересылал в полицию. Орлова судили и приговорили в начале 1929 года; но поскольку защита уверяла, что он занялся своими подделками из благородных политических побуждений, единственным наказанием для него стала депортация. Даже министерство иностранных дел попадалось на удочку многих диких слухов о Советском Союзе, которые посольство было обязано рассеять. Некоторые из этих «конфиденциальных» докладов в МИД содержали фантастические выдумки; так, в январе 1926 года Берлин запросил посольство выяснить, правда ли, что недавний XIV съезд партии (проходивший с 18 по 31 декабря 1925 года) означал конец коммунистической диктатуры, демократизацию режима, его трансформацию в парламентское правление и рост рядов оппозиционной партии.

При всем этом в Москве всегда находился по крайней мере один германский корреспондент, чьи отчеты тщательно взвешивались и были основаны на близком знакомстве с советскими событиями. С ноября 1921 по сентябрь 1929 года либеральная «Берлинер тагеблатт» получала четкие, реалистические и несентиментальные доклады от своего корреспондента Пауля Шеффера51.

Осенью 1921 года «Берлинер тагеблатт» попыталась получить визу для Шеффера. Поначалу эти попытки были безуспешными, потому что Наркоминдел не дал своему берлинскому представителю разрешение на выдачу этой визы. Тогда меня попросили походатайствовать за Шеффера перед каким нибудь высокопоставленным чиновником в этом ведомстве, и я решился поговорить с Литвиновым. Но в тот день, когда я намечал обратиться по этому вопросу к нему лично, он должен был отправиться в Петроград. Поэтому я поехал на вокзал и там застал Литвинова в его салон вагоне.

Учитывая идеологическую ориентацию советского режима, это было вполне логичное заявление, и германскому правительству следовало бы проявить мудрость и признать тот факт, что Советская Россия всегда будет заинтересована в пролетарской революции везде, где это возможно. Это не должно помешать германской полиции оставаться столь же беспощадной в борьбе с внутренним коммунизмом, насколько это необходимо. Никуда не деться и от глупых и прозрачных претензий, в которых себе не отказывали ни Берлин, ни Москва. Но старомодные концепции дипломатического этикета и национального суверенитета, а также антикоммунистическое сознание германских правительственных чиновников свидетельствовали против такой искренности. Как мы уже видели, настойчивое стремление сохранять дистанцию между советской внешней политикой и коммунистической идеологией вынуждало Кремль к заявлениям, что вообще не существует официальной связи между Советским государством и Коминтерном или советским правительством и коммунистической партией, что давало им возможность утверждать, что советское правительство не может нести ответственность за акции и заявления членов партии.

В то же время советские должностные лица всегда настаивали на том, что другие страны не имеют права вмешиваться во внутренние дела Советской России. Фактически они заявляли внешнему миру, что признание коммунистической ориентации режима может быть только в хорошем смысле, а непризнание и неприятие этой ориентации есть вмешательство во внутренние дела России. Кроме того, бывали случаи, когда политический реализм и здравый смысл все же прорывались через идеологическую ригидность таких людей, как Чичерин и Литвинов, что помогало урегулированию споров подобного рода. Но стандартное советское поведение в международных связях состояло в настойчивом отделении коммунизма от советского правительства. И лишь потому, что буржуазные правительства в своих отношениях с Москвой действовали из побуждений принимать эти показные проявления со всей серьезностью, периодически происходили взрывы негодования – когда идеологическая природа этого режима выражала себя во всей своей широте и красе.

Несмотря на такие соображения, были достаточные основания, чтобы воспринимать эти взрывы всерьез. Возникающие по этой причине проблемы были не только делом престижа или подкрепления претензий; временами они были весьма полезны в качестве средств для вымогательства преимуществ во всякого рода переговорах. На опрометчивых шагах, сделанных другой стороной, можно было заработать политический капитал. Однако трудность состояла в том, что советские переговорщики показывали себя более умелыми в игре шантажа, чем германские дипломаты, и более безжалостными в фабрикации подходящих инцидентов, хотя им не всегда приходилось прибегать к фабрикациям, как это показал полицейский налет на их торговую делегацию в Берлине.

Помимо этого, опрометчивые шаги и вспышки гнева, даже когда они не были санкционированы и являлись источниками проблем для Наркоминдела, были, однако, полезным барометром мнения, существовавшего в партии, которая в конечном счете руководила всеми делами Советского государства. По этой причине все оправдания (вроде того, что государственный аппарат не имел влияния на мнение партии) хотя формально и были корректными, но недостаточными; в принципе, возможно, следовало уделять больше внимания заявлениям, исходящим от советских должностных лиц. В этом мы находим достаточное оправдание тому пристальному вниманию, которое посольство уделяло советской печати. Хотя в ранние годы этого периода радикальная оппозиция внутри партии все еще имела некоторые возможности для озвучивания своего мнения в прессе, более важные газеты были уже тщательно контролируемыми, и они не выражали ничего, кроме официального партийного мнения; и когда передовая статья в официальной партийной газете «Правда» изливала яд на немецкий капитализм, каждый знал, что это – партия, контролировавшая власть, которая старается наладить дело с германской буржуазией.

Но в следующем году Бухарин открыто обвинил Германию в попустительстве фашистскому перевороту в Литве и в других актах двуличия; и Ранцау был особенно встревожен редакционной статьей в «Известиях» от 25 марта 1927 года, в которой на Германию возлагалась основная ответственность за Первую мировую войну. В ноябре того же года Троцкий заявил, что «русские коммунисты должны ринуться на помощь своим западным братьям в борьбе против их угнетателей, даже если такой шаг может испортить отношения России с тем или иным буржуазным правительством». Конечно, мы знали, что влияние Троцкого в советском правительстве к тому времени упало до нуля; и все же даже после того, как Троцкий был сослан в Среднюю Азию, Ранцау все еще цитировал его заявление в своих депешах в Берлин.

Однако ни один другой инцидент не породил больше возмущения и ожесточенных споров, чем следующий: в ноябре 1927 года Советский Союз и мировой коммунизм праздновали десятую годовщину Октябрьской революции. Среди многих мероприятий, организованных в честь юбилейных торжеств, был Международный конгресс друзей Советского Союза. На этом конгрессе, проведенном в Москве, Ворошилов сказал, что «Октябрьская революция – это только вступление к величайшей драме, которая когда либо разыгрывалась на человеческой арене. Но мы знаем, – продолжал он, – что скоро начнутся следующие акты этой драмы». После этого Буденный, выступая от имени Революционного военного совета, вручил ордена Красного Знамени ряду выдающихся французских, немецких и венгерских коммунистов, выражая надежду, что «под ударами пролетариата скоро падут оковы с наших братьев, томящихся в капиталистических тюрьмах». Это был неприкрытый намек на Макса Хольца, немецкого коммуниста, который в то время сидел в тюрьме у себя на родине. Он был награжден заочно, и эта награда, присужденная человеку, которого германские власти рассматривали как закоренелого преступника, могла расцениваться только как враждебная демонстрация против нашего правительства. Граф Ранцау заявил Чичерину, что рассматривает это как злобную провокацию, и угрожал уехать в Берлин, если не получит удовлетворительного разъяснения. Вопрос был окончательно улажен, когда Крестинский передал в министерство иностранных дел Германии заявление, в котором говорилось, что Красная армия наградила немецкого коммуниста орденом, не проконсультировавшись с правительством и Народным комиссариатом иностранных дел, и что Макс Хольц был награжден только за свою деятельность против французов во время интервенции в Россию, так что никакой враждебной демонстрации против германского правительства не намечалось. Министр иностранных дел уступил, но его посол в Москве остался неудовлетворенным и обвинял Штреземана в излишней мягкости при получении такого оскорбления. Последний и фон Шуберт возражали, что укрепившаяся и упрочившаяся Германская республика вполне может себе позволить закрыть глаза на коммунистическое вмешательство, которое только раздражает, но не представляет опасности для существующего политического порядка, в то время как действительно опасная пропаганда из Москвы находится под контролем. Но Ранцау придерживался куда более обеспокоенной позиции и чувствовал себя преданным своими вышестоящими начальниками.

30 января 1924 года Каменев в своей речи на Съезде Советов заявил, что советское правительство не может смотреть на недавние революционные события в Германии с позиции стороннего наблюдателя, поскольку пролетарское Советское государство немедленно затрагивает любая борьба рабочих за свободу; более того, победа германского фашизма и вызванное этим французское вторжение в Германию также приведут к глубоким изменениям в международном положении.

Но существовал и еще один аспект «второго фронта», который вызывал у немцев куда более серьезную тревогу, чем у их советских партнеров. Я имею в виду непрекращающуюся тенденцию советского режима вмешиваться во внутренние дела Германского государства.

После неудавшегося восстания в октябре и ноябре 1923 года Коммунистическая партия Германии (КПГ) спонтанно избавилась от своих колеблющихся и осторожных лидеров, которых она обвиняла в провале восстания, и сделала решительный шаг влево, сдвиг в сторону радикализма, который вознес на пост секретаря партии Рут Фишер. Хотя эта радикализация КПГ была все же не совсем в струе с внешне эволюционным курсом в России того времени, ряд советских влиятельных политических деятелей с большим или меньшим энтузиазмом поддержали ее и занялись самыми зажигательными революционными разговорами. Некоторые из этих речей через слухи или неофициальные донесения достигли ушей посольского персонала. В нашем распоряжении были свидетельства тому, что ряд выдающихся лидеров Коминтерна время от времени наезжают в Германию. Карл Радек был одним из тех, на ком, естественно, концентрировалось наше внимание, потому что он был замешан в предыдущих революционных беспорядках в Германии. Конечно, мы мало что могли сделать, чтобы помешать этим поездкам, которые всегда совершались инкогнито; мы даже не могли выразить протест, потому что у нас не было надежных доказательств.

Однажды я придумал один легкий способ, как проверить, был ли Радек недавно в Германии или нет. Все, что надо было, – это пригласить его на обед. Если он приходил со своей характерной бородой, мы могли быть уверены, что он не уезжал в нелегальную поездку за границу; но если он приходил чисто выбритым или с щетиной, тут могла быть только одна причина, почему он сбрил свою бороду. Не подозревая, что его изучают, Радек на этот раз появился во всем экзотическом великолепии своей густой бороды.

Однако протесты можно было заявить, когда советские официальные лица открыто проявлялись – своей речью или публикацией в печати с революционными посланиями, конкретно адресованными немецким рабочим, или когда они делали замечания, которые могли оскорбить Германское государство либо нанести ущерб немецкому престижу. Так, накануне всеобщих выборов 27 ноября 1924 года в номере коммунистической «Роте фане», официальном органе КПГ, было опубликовано воззвание Сталина, в котором германское правительство называлось режимом каторжников, а предстоящие выборы – каторжными выборами. ««Германский пролетариат, – говорится в воззвании, – не скажет своего последнего слова на этих выборах» – явный призыв к восстанию. Месяцем раньше та же газета опубликовала манифест Исполкома Коминтерна, подписанный Зиновьевым и Мануильским, который завершался словами «Да здравствует германская революция!». Зиновьев несколько раз в том году появлялся с подобными зажигательными призывами. Каждое из этих заявлений вызывало исключительно резкие протесты со стороны немцев, которые Наркоминдел регулярно отклонял, заявляя, что Советское государство не несет ответственности за высказывания коммунистической партии и Коммунистического интернационала. Но в конце концов, Зиновьев, мэр Ленинграда (с декабря 1917 по 1926 год – председатель Петроградского Совета. – Ред.), и Сталин, член Президиума Центрального исполнительного комитета, были и должностными лицами советского правительства.

Годы 1925 и 1926 стали годами сокращения в Коммунистическом интернационале или, по крайней мере, в Коммунистической партии Германии; и тут было решительное затишье в таком типе инцидентов, если позабыть о возмущении, которое вызвал Ворошилов в феврале 1926 года, когда в своей речи в День Красной армии он намекнул, что Германия опять перевооружается. Оскорбительный пассаж был спокойно вычеркнут советскими властями из официальных материалов.